— Начнем.
Это слово звучит спокойно. Почти буднично. Так, словно за ним не скрывается ничего большего, чем очередной рабочий день.
Я нажимаю несколько клавиш на пульте, и в студии привычно оживает оборудование. Загораются индикаторы, монитор вспыхивает дорожками проекта, в колонках едва слышно потрескивает тишина, которая через несколько секунд сменится музыкой.
Странно, как быстро человек привыкает к чужому присутствию.
Когда-то эта студия была местом, куда я приходил исключительно работать. Здесь существовали только дедлайны, незаконченные демо, бессонные ночи, запах кофе, который давно перестал бодрить, и часы, потерявшие всякий смысл. Иногда я проводил здесь по двое суток подряд и лишь случайно замечал, что за окном давно сменилось время суток.
Теперь все выглядело иначе.
Нет, сама студия не изменилась. Те же стены. Те же панели звукопоглощения. Те же провода, которые я обещал себе однажды разобрать и так никогда этого не сделал.
Изменилось ощущение.
В какой-то момент я поймал себя на мысли, что заранее знаю, как именно откроется дверь. Что ты обязательно поставишь сумку в одно и то же место. Что снимешь пальто, прежде чем успеешь сказать хоть что-нибудь. Что первым делом возьмешь в руки чай, потому что без теплого напитка никогда не начинаешь запись.
Эти мелочи нельзя было назвать привычкой.
Скорее...
Они стали частью моего собственного дня.
Я редко задумывался об этом вслух.
Наверное, потому что подобные мысли всегда казались опасными.
Музыка умеет стирать границы. Особенно между людьми, которые проводят вместе десятки часов, пытаясь поймать одну единственную эмоцию. Можно очень легко перепутать вдохновение с привязанностью. Комфорт — с необходимостью. А чувство, что тебя понимают без слов, — с чем-то гораздо большим.
Поэтому я давно научился ставить между собой и окружающими невидимую дистанцию.
Работает.
Почти всегда.
Кроме тех моментов, когда ты стоишь у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, совершенно забыв о том, что на тебя кто-то смотрит.
Я не отвожу взгляд сразу.
Есть какая-то удивительная честность в людях, которые уверены, что за ними никто не наблюдает. Они перестают играть. Не думают о выражении лица. Не подбирают слова.
Ты просто стоишь.
Закрыв глаза.
Будто слушаешь не шум улицы, а что-то гораздо тише.
Я слишком хорошо знаю подобное состояние.
Когда собираешь внутри себя все чувства, которые потом придется превратить в голос.
Именно поэтому не тороплю.
Не окликаю.
Не нарушаю эту короткую паузу.
Потому что иногда самые важные минуты записи происходят еще до того, как загорается красная лампа.
Когда ты наконец отходишь от окна и направляешься в тон-ателье, я лишь провожаю тебя взглядом.
— Не думай о результате.
Говорю негромко, скорее напоминая самому себе то, чему когда-то пытался научиться.
— Просто расскажи историю.
Дверь закрывается.
За стеклом ты надеваешь наушники.
Я машинально проверяю уровни сигнала.
Микрофон.
Компрессор.
Наушниковый микс.
Все идеально.
Как всегда.
Пальцы сами находят нужные кнопки. За годы работы движения стали рефлексами. Мне даже не нужно смотреть на консоль, чтобы понимать, где находится тот или иной регулятор.
Но сегодня мое внимание почему-то постоянно возвращается к тебе.
Наверное, потому что я уже знаю эту песню наизусть.
Знаю каждую паузу.
Каждый вдох.
Каждое место, где тебе обычно хочется взять дыхание чуть раньше.
Каждое слово, которое ты инстинктивно пытаешься сделать красивее, чем оно должно быть.
Музыка начинается.
Тихое вступление заполняет помещение.
Я автоматически выпрямляюсь в кресле.
Несколько секунд.
Вдох.
И наконец звучит первый куплет.
Я закрываю глаза.
Не потому что устал.
Потому что так слышно лучше.
Есть странная закономерность.
Когда перестаешь смотреть на исполнителя, начинаешь слышать человека.
И сегодня...
Что-то изменилось.
Это невозможно объяснить техническими терминами.
Не громкость.
Не интонация.
Не тембр.
Что-то едва уловимое.
Будто между словами наконец исчезла осторожность.
Голос перестал быть идеально выверенным.
В нем появились маленькие несовершенства.
Совсем крошечные.
Еле заметная шероховатость.
Лишний вдох.
Почти неслышная дрожь в конце одной из фраз.
Любой другой продюсер, возможно, попросил бы переписать именно этот момент.
Я же только медленно улыбнулся.
Потому что именно здесь песня впервые начала жить.
Я даже не замечаю, что перестаю касаться мышки.
Просто слушаю.
Редко позволяю себе подобное.
Обычно во время записи мозг работает иначе.
Анализирует.
Считает.
Замечает каждую неточность.
Сегодня он почему-то молчит.
И впервые за долгое время я ощущаю не желание что-то исправить.
А желание дослушать до конца.
До последнего слова.
До последнего затихающего аккорда.
До той самой тишины, которая всегда наступает после настоящей музыки.
И именно в эту секунду я понимаю одну простую вещь.
Иногда продюсеру нужно перестать быть продюсером.
И просто стать первым человеком, которому доверили услышать историю.

Тишина после последней ноты никогда не бывает пустой.
Я давно это понял.
Новички обычно думают наоборот. Им кажется, что самое главное — сама песня. Что именно в те несколько минут, пока звучит музыка, происходит все самое важное. Но со временем начинаешь слышать иначе. Настоящий ответ приходит после. В том коротком промежутке, когда инструментал уже стих, а человек за микрофоном еще не успел снять наушники. Он все еще остается внутри истории, которую только что рассказал.
Именно эта тишина всегда говорит правду.
Я не нажимаю кнопку внутренней связи.
Не спешу что-либо говорить.
Позволяю нескольким секундам спокойно осесть между нами.
На экране передо мной неподвижно застыла волна записанного вокала. Такая же неровная, как человеческое дыхание. Где-то выше, где-то ниже. Где-то почти идеально ровная, а потом вдруг — всплеск. Словно сердце на кардиограмме.
Когда-то я пытался добиться абсолютной ровности.
Убрать каждую шероховатость.
Каждый случайный вдох.
Каждый звук, который не вписывался в мои представления об идеальном исполнении.
С возрастом пришло понимание, что именно эти несовершенства и заставляют музыку жить.
Наверное, поэтому я до сих пор люблю старые демо.
Они честнее.
Я перевожу взгляд за стекло.
Ты стоишь неподвижно, словно еще не успела вернуться обратно в эту комнату. Смотришь куда-то перед собой, а не на меня. Будто последние слова песни все еще звучат где-то внутри.
Странное чувство.
Мне кажется, что я сейчас вижу человека гораздо ближе, чем позволяли когда-либо разговоры.
Наверное, музыка всегда делает людей безоружными.
Не зря я столько лет прятался за ней.
Я впервые понял это еще задолго до дебюта.
Тогда мне казалось, что если написать песню вместо того, чтобы сказать что-то вслух, станет легче. Намного проще доверить чувства строчкам, чем человеку напротив. Музыка никогда не перебьет. Не осудит. Не отвернется.
Она просто сохранит все таким, каким ты это оставил.
Поэтому я всегда писал.
Даже когда не было сил.
Даже когда казалось, что внутри больше ничего не осталось.
Наверное, именно поэтому сейчас мне так важно услышать не красивое исполнение.
А тебя.
Без всей этой профессиональной брони.
Без выверенных интонаций.
Без желания соответствовать.
Потому что именно такую запись потом невозможно повторить.
Я наконец нажимаю кнопку связи.
— Хорошо.
Одно слово.
Не больше.
Я редко разбрасываюсь похвалой во время работы.
Не потому что мне жалко.
Просто слишком хорошо знаю цену словам "идеально", "гениально", "великолепно". Их произносят так часто, что они перестают что-либо значить.
Настоящая похвала должна звучать редко.
Тогда ей верят.
Я прокручиваю запись немного назад.
Туда, где голос впервые едва заметно дрогнул.
Слушаю еще раз.
И снова.
Да.
Вот именно.
Палец зависает над кнопкой маркера.
Раньше я бы отметил этот момент как место для перезаписи.
Сегодня оставляю его нетронутым.
Потому что если убрать эту едва уловимую трещину, вместе с ней исчезнет и вся фраза.
Забавно.
Еще несколько месяцев назад я, наверное, настоял бы на новом дубле.
Сейчас же ловлю себя на мысли, что начинаю доверять эмоциям больше, чем собственному перфекционизму.
Плохое влияние.
И почему-то мне совсем не хочется от него избавляться.
Работа продолжается.
Мы снова запускаем инструментал.
Еще один дубль.
Потом еще.
Я делаю пометки.
Где-то прошу чуть тише закончить строчку.
Где-то предлагаю оставить между словами больше воздуха.
Иногда вовсе ничего не говорю.
Не потому что нечего.
Потому что понимаю: сейчас любое замечание только собьет то состояние, в которое удалось попасть.
Это тонкая грань.
Продюсер постоянно балансирует между желанием улучшить материал и риском разрушить то, что уже родилось само собой.
Раньше я чаще выбирал первое.
Теперь...
Наверное, учусь вовремя останавливаться.
В какой-то момент я замечаю, что совершенно перестал следить за временем.
Телефон лежит экраном вниз.
На сообщения менеджера я отвечу потом.
Почта подождет.
Дедлайны тоже.
Мир не рухнет за несколько часов.
А вот эта атмосфера может исчезнуть в любую секунду.
Такие записи невозможно запланировать.
Нельзя сказать себе: "Сегодня мы создадим что-то особенное."
Обычно именно тогда ничего не получается.
Все случается случайно.
Когда перестаешь ждать.
Когда устал настолько, что больше не пытаешься контролировать каждую деталь.
Когда доверяешь человеку по ту сторону стекла.
Я усмехаюсь собственным мыслям.
Звучит почти сентиментально.
Ненавижу подобные мысли.
Они отвлекают.
Заставляют смотреть не туда.
Поэтому привычно прячу их куда-то глубже.
Работа прежде всего.
Всегда.
Так проще.
Так безопаснее.
Иногда мне кажется, что студии похожи на исповедальни.
Только вместо священника — микрофон.
Люди заходят сюда с песней.
А выходят немного другими.
За эти годы я видел слишком многое.
Слезы после удачного дубля.
Слезы после неудачного.
Истерический смех от усталости.
Полное молчание.
Разбитые надежды.
Неожиданное счастье.
Музыка вытаскивает наружу то, что человек слишком долго носил внутри.
И каждый раз напоминает мне одну простую истину.
Мы все гораздо более похожи друг на друга, чем привыкли думать.
Все одинаково боятся.
Одинаково скучают.
Одинаково надеются.
Разница лишь в том, как именно мы об этом рассказываем.
Я всегда рассказывал через песни.
Наверное, иначе просто не умею.
В какой-то момент ловлю собственное отражение в темном экране выключенного монитора.
И вдруг понимаю, что улыбаюсь.
Совсем немного.
Одними уголками губ.
Неосознанно.
Это удивляет сильнее, чем должно.
Последние годы улыбка стала чем-то редким. Не потому что жизнь превратилась в бесконечную череду проблем. Просто с возрастом начинаешь экономить эмоции так же, как сон или свободное время.
И все же сейчас она появляется сама собой.
Без причины.
Вернее...
Причина есть.
Просто я пока не готов назвать ее вслух.
Поэтому снова перевожу взгляд на экран с дорожками проекта.
Так легче.
Цифры, уровни сигнала, частоты, таймкод.
Все это гораздо понятнее человеческих чувств.
Им можно доверять.
Они никогда не задают лишних вопросов.
В отличие от собственного сердца, которое в последнее время стало подозрительно часто напоминать о том, что за пределами музыки тоже существует жизнь.
Я привычно делаю вид, что не слышу его.
Пока получается.

Я всегда считал, что чувства рождаются громко.
Наверное, виноваты фильмы. Песни. Истории, в которых все обязательно начинается с какого-нибудь переломного момента. Случайного прикосновения. Поцелуя под дождем. Взгляда, после которого уже невозможно жить по-прежнему.
В жизни все оказалось почти обидно прозаичным.
Никакой отправной точки.
Если бы кто-нибудь однажды спросил меня, когда именно все изменилось, я бы не смог ответить.
Не тогда, когда мы впервые встретились.
Не тогда, когда я предложил поработать вместе.
И даже не в тот день, когда мы впервые остались в студии далеко за полночь, совершенно забыв о времени.
Это происходило медленно.
Настолько медленно, что я не замечал.
Пока однажды не поймал себя на совершенно нелепой мысли.
Я начал покупать твой чай автоматически.
Без напоминаний.
Без сообщений.
Без вопросов.
Если встреча переносилась, я все равно, проходя мимо кофейни внизу, ловил себя на том, что уже собираюсь заказать два напитка.
Бариста даже перестал спрашивать.
Он просто видел меня в очереди и начинал готовить два стакана.
Кажется, однажды он даже улыбнулся так, будто понимал что-то, чего не понимал я сам.
Меня это раздражало.
Потому что он ошибался.
Наверное.
Работа снова затягивает нас.
Несколько дублей подряд.
Я говорю меньше обычного.
Все чаще не объясняю, а просто прошу попробовать еще раз.
Ты больше не спрашиваешь, что именно нужно изменить.
Кажется, начинаешь чувствовать это сама.
Это всегда происходит незаметно.
Сначала исполнитель ждет каждой подсказки продюсера.
Потом начинает слышать песню самостоятельно.
А однажды наступает момент, когда мои замечания становятся лишь подтверждением твоих собственных ощущений.
И, наверное, именно этого я всегда добивался.
Не зависимости.
Доверия.
Мысли начинают заканчиваться одинаково.
Музыка начинает звучать одинаково.
И именно тогда работать становится по-настоящему интересно.
Я замечаю, как ты снимаешь один наушник после очередного дубля, вопросительно глядя через стекло.
Я поднимаю вверх большой палец.
Без слов.
Ты улыбаешься.
Совсем немного.
И этого оказывается достаточно, чтобы в груди что-то неприятно дрогнуло.
Я тут же отворачиваюсь к монитору.
Смешно.
Мне тридцать с лишним лет.
Я выступал перед десятками тысяч людей.
Получал награды.
Писал песни, которые слышал весь мир.
Но одна чужая улыбка почему-то заставляет меня чувствовать себя неловким двадцатилетним парнем.
Ненормально.
Определенно ненормально.
Мы заканчиваем запись ближе к вечеру.
Я сохраняю проект сразу в нескольких местах.
Старая привычка.
Компьютерам нельзя доверять.
Они ломаются всегда в самый неподходящий момент.
Когда работа завершена, студия неожиданно становится слишком тихой.
Будто все это время именно музыка удерживала нас внутри какого-то отдельного мира.
Я снимаю очки и устало тру переносицу.
Только сейчас замечаю, насколько затекла шея.
— Неплохо поработали...
Говорю скорее самому себе.
Не люблю громких оценок.
Всегда кажется, что завтра можно будет сделать еще лучше.
Ты медленно выходишь из тон-ателье, по привычке поправляя волосы после наушников.
Этот жест я тоже успел запомнить.
Черт.
Я вообще слишком многое запомнил.
Раньше люди исчезали из моей головы сразу после окончания работы.
Так было проще.
Продюсер не должен жить чужими жизнями.
Иначе рано или поздно перестанет различать собственную.
Но с тобой почему-то это правило не работало.
Я мог приехать домой.
Открыть ноутбук.
Начать сводить совершенно другую композицию.
И вдруг поймать себя на мысли, что думаю о том, как прозвучал бы здесь твой голос.
Или увидеть случайно пачку того самого травяного чая в магазине.
Остановиться.
Купить.
Только потом понять, что дома его никто не пьет.
Кроме...
Я раздраженно усмехаюсь собственным мыслям.
Это начинает походить на какую-то глупость.
Наваждение.
Нет.
Привычку.
Именно так.
Всего лишь привычку.
Человек быстро привыкает к хорошему.
К спокойствию.
К ощущению, что рядом есть тот, с кем не нужно притворяться.
В этом ведь нет ничего особенного?
Правда?
Я слишком долго убеждаю себя именно в этом.
Пока ты собираешь вещи, я машинально просматриваю расписание на телефоне.
Через два дня снова запись.
Потом встреча по аранжировке.
Потом обсуждение концепта.
Потом...
Почему-то мысль о следующей встрече вызывает не усталость.
Ожидание.
Я почти сразу блокирую экран.
Замечательно.
Вот этого еще не хватало.
Мне всегда казалось, что ожидание — опасная вещь.
Оно заставляет человека жить будущим.
А я слишком хорошо знаю, насколько непредсказуемой бывает жизнь.
Особенно наша.
Один заголовок.
Одна фотография.
Один слух.
И все может измениться за сутки.
Поэтому нельзя привыкать.
Нельзя строить слишком далеко идущие планы.
Нельзя...
Я осекаюсь.
Потому что понимаю одну простую вещь.
Поздно.
Кажется, я уже привык.
К этим дням.
К этим разговорам.
К тому, что дверь студии откроется ровно так, как открывается всегда.
К двум стаканам на столе.
К тихому "привет".
К тому, что во время работы иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять друг друга.
И самое страшное не в том, что это стало важным.
Самое страшное — я совершенно не заметил, когда именно это произошло.
Мы выходим из студии почти одновременно.
В коридоре непривычно светло.
Сотрудники постепенно расходятся по домам.
Кто-то здоровается.
Кто-то желает хорошего вечера.
Все выглядит обыденно.
Настолько обыденно, что со стороны никто никогда не догадался бы, насколько шумно сейчас у меня в голове.
Лифт приезжает быстро.
Мы молча заходим внутрь.
Я никогда не любил неловкое молчание.
Но это...
Оно не неловкое.
Скорее уютное.
Такое, которое не требует спасения случайными разговорами о погоде или графике.
Я замечаю твое отражение в металлической стенке лифта.
Не специально.
Просто взгляд цепляется.
И неожиданно понимаю, что в какой-то момент перестал видеть в тебе только артистку.
Передо мной стоял человек.
Со своими сомнениями.
Страхами.
Усталостью.
Смешными привычками.
Любовью к слишком горячему чаю.
Тихим смехом, который появлялся только тогда, когда рядом не было посторонних.
И именно это оказалось самым опасным.
Потому что в людей влюбляются не за идеальные фотографии.
Не за талант.
И даже не за красоту.
Влюбляются в такие вот незаметные мелочи.
В то, как они молчат.
Как смотрят в окно.
Как держат в ладонях бумажный стаканчик.
Как постепенно становятся частью твоей собственной жизни, даже не спрашивая разрешения.
Я медленно выдыхаю.
Нет.
Об этом еще слишком рано думать.
И, возможно, вообще не стоит.
Пока у нас есть музыка.
Пока есть эта работа.
Пока есть причина снова увидеться через два дня.
Этого более чем достаточно.
По крайней мере, именно так я убеждаю себя, когда двери лифта открываются, а вечерний Сеул встречает нас прохладным воздухом.
Я еще не знаю, что однажды перестану верить собственным оправданиям.
Но именно в тот вечер впервые понимаю: дело уже давно не в песне.
И, наверное, никогда не было только в ней.

Перед тем как слова успевают оформиться, появляется одна короткая, почти случайная мысль.
Она возникает так резко, что я сам не сразу понимаю, откуда взялась.
Не отпускай ее так сразу.
Я даже замедляю шаг.
Глупость.
Абсолютная, ничем не оправданная глупость.
Работа закончена. День подошел к концу. Каждый из нас сейчас сядет в свою машину, поедет домой, а через пару дней мы снова встретимся здесь, словно ничего не произошло. Именно так всегда и бывает. Именно так и должно быть.
Но отчего-то эта мысль вдруг кажется... неправильной.
Словно сегодняшнему дню не хватает еще нескольких минут.
Не записи.
Не обсуждения аранжировки.
Не разговора о вокале.
Просто... времени.
Я ловлю себя на том, что мысленно перебираю причины, будто пытаюсь получить собственное разрешение.
Нужно обсудить пару моментов по песне.
Нет. Это можно сделать и завтра по телефону.
Хочу узнать, что она думает о втором куплете.
Тоже ложь. Я и так знаю.
Мы оба голодные после записи.
...
Вот это уже похоже на правду.
Я едва заметно усмехаюсь самому себе.
С каких пор мне вообще нужны причины?
За столько лет работы я бесчисленное количество раз ужинал с артистами после студийных сессий. Обсуждали альбомы, концерты, будущие проекты. Ничего необычного. Ничего такого, над чем стоило бы размышлять.
Только сейчас я понимаю, что впервые настолько тщательно подбираю повод.
Не потому, что боюсь отказа.
Потому что боюсь самого себя.
Того, насколько сильно мне хочется, чтобы сегодняшний вечер не закончился вместе с выключенным светом в студии.
Эта мысль отдается где-то под ребрами неожиданным теплом.
Опасным.
Я несколько секунд молчу, продолжая идти рядом. Вечерний воздух приятно охлаждает лицо, а шум города постепенно вытесняет гул аппаратуры, который, кажется, до сих пор звенит в ушах.
«Не усложняй».
Эта фраза всплывает в голове сама собой.
Иногда все действительно настолько просто, насколько мы сами позволяем.
Я поворачиваю голову в твою сторону раньше, чем успеваю передумать.
— Слушай... — голос звучит удивительно спокойно, хотя внутри все еще идет какая-то нелепая борьба. — Если ты никуда не спешишь... можем поужинать.
Я тут же, почти инстинктивно, добавляю, словно пытаюсь спрятаться за самым привычным для нас оправданием:
— Заодно обсудим сегодняшнюю запись. Есть пара мыслей, которые пришли только сейчас.
И почти сразу понимаю, что вторая часть предложения была совершенно лишней.
Потому что мысли о записи действительно были.
Но не они стали причиной этого вопроса.
Причиной стало то, что впервые за долгое время мне совершенно не хотелось, чтобы этот день заканчивался. И, кажется, еще меньше мне хотелось прощаться с тобой у дверей компании, будто между нами существовала только музыка. Хотя где-то глубоко внутри я уже начинал подозревать, что давно ошибаюсь.

Иногда мне кажется, что студии похожи на исповедальни, только вместо священника — микрофон. Люди заходят сюда записать песню, а выходят немного другими. За годы работы я видел слишком многое. Слезы после удачного дубля. лезы после неудачного. Истерический смех от усталости. Полное молчание. Разбитые надежды. Неожиданное счастье. Музыка вытаскивает наружу то, что человек слишком долго носил внутри. И каждый раз напоминает мне одну простую истину — мы все гораздо более похожи друг на друга, чем привыкли думать. Все одинаково боятся. Одинаково скучают. Одинаково надеются. Разница лишь в том, как именно мы об этом рассказываем. Я всегда рассказывал через песни.
Наверное, иначе просто не умею.
В какой-то момент ловлю собственное отражение в темном экране выключенного монитора и понимаю, что улыбаюсь. Совсем немного, одними уголками губ. Неосознанно. Последние годы улыбка стала чем-то редким. Не потому что жизнь превратилась в бесконечную череду проблем. Просто с возрастом начинаешь экономить эмоции так же, как сон или свободное время. И все же сейчас она появляется сама собой. Без причины. Вернее... Причина есть. Просто я пока не готов назвать ее вслух. Поэтому снова перевожу взгляд на экран с дорожками проекта.
Так легче.
Цифры, уровни сигнала, частоты, таймкод. Все это гораздо понятнее человеческих чувств. Им можно доверять. Они никогда не задают лишних вопросов. В отличие от собственного сердца, которое в последнее время стало подозрительно часто напоминать о том, что за пределами музыки тоже существует жизнь. Я привычно делаю вид, что не слышу его.
Пока получается.
Почему-то, я всегда считал, что чувства рождаются громко. Наверное, виноваты фильмы. Песни. Истории, в которых все обязательно начинается с какого-нибудь переломного момента. Случайного прикосновения. Поцелуя под дождем. Взгляда, после которого уже невозможно жить по-прежнему. В жизни все оказалось почти обидно прозаичным. Никакой отправной точки.
Если бы кто-нибудь однажды спросил меня, когда именно все изменилось, я бы не смог ответить. Не тогда, когда мы впервые встретились. Не тогда, когда Джиын предложила поработать вместе. И даже не в тот день, когда мы впервые остались в студии далеко за полночь, совершенно забыв о времени.
Это происходило медленно. Настолько медленно, что я не замечал. Пока однажды не поймал себя на совершенно нелепой мысли. Я начал покупать твой чай автоматически. Без напоминаний. Без сообщений. Без вопросов. Если встреча переносилась, я все равно, проходя мимо кофейни внизу, ловил себя на том, что уже собираюсь заказать два напитка. Бариста даже перестал спрашивать. Он просто видел меня в очереди и начинал готовить два стакана. Кажется, однажды он даже улыбнулся так, будто понимал что-то, чего не понимал я сам. Меня это раздражало. Потому что он ошибался.
Наверное.
Работа снова затягивает нас. Несколько дублей подряд. Замечаю, как ты снимаешь один наушник после очередного дубля, вопросительно глядя через стекло и поднимаю вверх большой палец. Без слов. Джиын улыбается, совсем немного. И этого оказывается достаточно, чтобы в груди что-то  дрогнуло. Я тут же отворачиваюсь к монитору. Смешно. Мне тридцать с лишним лет. Я выступал перед десятками тысяч людей. Получал награды. Писал песни, которые слышал весь мир. Но одна ее улыбка почему-то заставляет меня чувствовать себя неловким двадцатилетним парнем. Ненормально.
Определенно ненормально.