Вечер опускается на Сеул медленно. За окном давно зажглись огни, но они не делают квартиру светлее. Наоборот. Чем темнее становится улица, тем отчетливее кажется тишина внутри. Телефон лежит экраном вниз на столе. Я больше не хочу видеть уведомления. Не хочу знать, сколько еще людей успело написать, что бы: поддержать, осудить, защитить или полностью разочароваться во мне.
Сегодня я извинился. Публично. Перед всеми.
Несколько небольших абзацев, которые переписывал, наверное, не меньше двадцати раз. Стирал слова, менял формулировки, снова начинал сначала, потому что ни одна из них не казалась достаточно правильной. Извинения вообще странная вещь. Они не способны вернуть время назад, не могут отменить уже совершенный поступок и не заставят людей забыть случившееся. Все, что они делают — признают очевидное: ты ошибся.
И почему-то этого оказывается достаточно, чтобы внутри что-то сломалось.
Я медленно откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. Память устроена странно. Она почти никогда не возвращает к тому моменту, который хочется забыть сильнее всего. Вместо этого она упрямо ведет меня в самое начало дня, словно пытается доказать, что любая история начинается гораздо раньше, чем нам кажется.

Будильник прозвенел в семь утра. Не потому, что мне хотелось вставать. Просто так было нужно. За последние месяцы моя жизнь стала удивительно однообразной. Проснуться, собраться, надеть привычную одежду, в которой тебя почти никто не узнает, натянуть маску, кепку, иногда очки и выйти из дома до того, как улицы окончательно заполнятся людьми. К этому ритму я привыкал долго.После многих лет, прожитых по расписанию концертов, студий и бесконечных перелетов, вдруг оказаться человеком с почти обычным рабочим днем было непривычно. Иногда я ловил себя на мысли, что до сих пор не чувствую эту жизнь своей.
На кухне я поставил чайник, машинально открыл холодильник и почти сразу закрыл его обратно. Есть совсем не хотелось. Никогда не хотелось утром. Выпил кофе почти не чувствуя вкуса. На телефоне мигало несколько сообщений. Чат мемберов.
Хосок прислал фотографию своего завтрака. "Посмотрите, какой я молодец." Под снимком почти сразу начали появляться комментарии. Чонгук заявил, что выглядит это совсем невкусно. Тэхён ограничился смеющимся стикером. Джин добавил что-то про то, что Хоби опять пытается казаться взрослым.
Иногда кажется, что некоторые вещи вообще не меняются. Неважно, сколько пройдет лет и сколько всего случится. Мы можем стать старше, серьезнее, изменить привычный образ жизни, но все равно останемся теми же людьми, которые способны с самого утра спорить о завтраке. Я ничего не написал. Только поставил такую же реакцию, что и Чимин - "класс!"
Почти сразу после этого пришло личное сообщение от Чимина. "Работаешь сегодня?" - "Да." - "Тогда не перерабатывай." Я усмехнулся. Будто это когда-нибудь зависело от меня.
Дорога заняла чуть меньше часа. Август в Сеуле всегда ощущается одинаково — тяжелый, влажный воздух окутывает город так плотно, что кажется, его можно потрогать руками. Уже через несколько минут после выхода из дома рубашка неприятно липнет к спине. Я давно перестал обращать на это внимание. На службе день начался так же, как и десятки предыдущих. Поздороваться с коллегами. Переодеться. Получить список дел.
В работе социального работника нет ничего эффектного. Здесь не бывает вспышек фотокамер, света софитов или аплодисментов. Наверное, именно поэтому она казалась мне такой настоящей. Ты просто делаешь то, что должен. Помогаешь перенести тяжелые коробки. Разбираешь документы. Отвечаешь на вопросы. Иногда сопровождаешь пожилых людей, а иногда просто слушаешь их истории, потому что им давно не с кем поговорить. Обычные разговоры. Такие простые, что раньше я даже не замечал их ценности. Некоторые узнавали меня. Большинство предпочитало делать вид, что нет. И я был искренне благодарен за эту молчаливую договоренность. В такие моменты я переставал быть Шугой из БТС  — человеком, которого знают миллионы. Я был просто Мин Юнги.
Во время обеденного перерыва я ненадолго вышел на улицу, сел на скамейку и наконец достал телефон. Сообщение от Намджуна. "Как ты?" Такой простой вопрос. Долго смотрел на экран, не понимая, что вообще можно ответить. Написать, что устал? Что до сих пор не привык к жизни без сцены? Что иногда просыпаюсь с ощущением, будто через несколько часов должен лететь в другую страну? Или признаться, что просто скучаю по ним? По этому странному ощущению, когда рядом всегда есть люди, которым ничего не нужно объяснять? Вместо этого я написал привычное: "Все хорошо." Ответ пришел почти сразу. "Не ври." Я тихо рассмеялся. Наверное, только Намджун способен понять мое настроение по двум коротким словам. "Просто жарко." "Вот это уже больше похоже на правду." Мы еще немного переписывались. Ни о чем особенном. О погоде, о музыке, о том, что после службы нужно обязательно найти время и снова встретиться всем вместе.
Выйдя из здания после окончания рабочего дня, я глубоко вдохнул горячий воздух и впервые за весь день почувствовал настоящую усталость. Не ту, что остается в мышцах после долгой работы. Эта усталость была где-то глубже. Иногда мне казалось, что последние месяцы проходят словно под водой. Все движения становятся медленнее, мысли — тяжелее, а дни незаметно начинают сливаться друг с другом. Посмотрел на часы и неожиданно понял, что совсем не хочу возвращаться домой. Иногда квартира кажется слишком тихой. Ты заранее знаешь, как все будет: откроешь дверь, снимешь обувь, поставишь телефон на зарядку... а дальше останешься один. Только ты и собственные мысли.
Я написал знакомому. На его предложение поужинать согласился, даже не раздумывая.

Тогда мне казалось, что это будет самый обычный вечер. Еще один день, который закончится так же спокойно, как и десятки предыдущих. Я даже представить не мог, что спустя несколько часов именно этот день будут обсуждать люди, которых я никогда в жизни не встречал. И что еще очень долго я буду снова и снова возвращаться к нему в памяти, пытаясь понять, в какой именно момент все можно было изменить.

Ресторан оказался совсем небольшим. Из тех мест, куда приходят не ради красивых фотографий или громкого имени шеф-повара, а просто потому, что там спокойно. Несколько столиков, приглушенный свет, ровный гул кондиционера и запах жареного мяса, смешанный с ароматом кунжутного масла, создавали ощущение обычного вечера, ничем не отличавшегося от десятков других. Я приехал немного раньше. Это давно стало привычкой. За столько лет ожидание превратилось почти в профессиональный навык — мне всегда казалось правильнее прийти первым, чем заставить кого-то ждать.
— Давно здесь? — спросил знакомый, присаживаясь напротив и снимая кепку.
— Пару минут.
Он внимательно посмотрел на меня и едва заметно улыбнулся.
— Выглядишь уставшим.
— Есть немного.
На этом разговор о моем состоянии закончился. Он лишь понимающе кивнул, не пытаясь расспрашивать дальше. Именно за это я всегда ценил людей, которые были рядом достаточно долго. Они знали, что если мне захочется о чем-то рассказать, я сделаю это сам.
Мы заказали еду, и вечер потек своим привычным чередом. Говорили о музыке, которую никто из нас сейчас не выпускал, обсуждали фильмы, вспоминали какие-то старые истории. В какой-то момент он спросил, правда ли, что Намджун снова купил целую стопку книг.
— Если однажды он откроет собственную библиотеку, я совсем не удивлюсь.
— А Чонгук?
— Скорее всего, опять тренируется.
Мы оба тихо рассмеялись.
Наверное, именно так и выглядят самые обычные вечера. Ты сидишь за столом, лениво перебираешь палочками лапшу, слушаешь чей-то рассказ и совершенно не задумываешься о том, что через несколько часов этот день навсегда разделится на «до» и «после». За разговором нам принесли соджу. Мы выпили совсем немного.
Когда мы вышли на улицу, уже стемнело. Жара немного спала, но влажный августовский воздух по-прежнему окутывал город тяжелым покрывалом.
— Доберешься? — спросил он.
— Конечно.
— Тогда напиши, как будешь дома.
— Хорошо.
Мы попрощались. Я еще несколько секунд стоял на тротуаре, провожая взглядом удаляющуюся машину. В голове не было ни тревоги, ни дурных предчувствий. Если бы кто-нибудь тогда сказал мне, что через несколько минут моя жизнь резко изменится, я бы только усмехнулся. Иногда самые неприятные события приходят настолько буднично, что даже не дают времени почувствовать страх заранее.
Самокат стоял неподалеку. Я разблокировал его почти машинально. До этого я пользовался такими десятки раз, и в тот вечер в этом не виделось ничего необычного. Единственной мыслью было поскорее оказаться дома: снять обувь, принять душ, лечь спать и наконец закончить этот день. Я почти доехал.
Потом еще долго пытался восстановить в памяти каждую секунду случившегося. Вот я начинаю сбрасывать скорость. Вот замечаю место, где можно остановиться. Поворачиваю руль... И вдруг в какой-то момент теряю равновесие. Все произошло настолько быстро, что я даже не успел ничего понять. Переднее колесо качнулось, руки инстинктивно сильнее сжали руль, пытаясь удержать самокат, но этого оказалось недостаточно. В следующую секунду асфальт оказался слишком близко.
Удар получился глухим. Ладони неприятно обожгло, локоть тут же отозвался тупой болью. Несколько секунд я просто сидел на земле, пытаясь понять, что вообще произошло. — Черт... - Слово вырвалось само собой — скорее от неожиданности, чем от боли. Самокат лежал рядом. Я поднял голову, надеясь, что никто не успел заметить мое нелепое падение.
Конечно, заметили. В такие моменты рядом обязательно оказывается кто-то, кто все видел.
— Вы в порядке? - Голос прозвучал совсем близко.
Поднимаясь, я увидел перед собой полицейского. Внутри что-то неприятно сжалось. Это был даже не страх. Скорее мгновенное осознание того, что произошло. Я пил. Пусть немного. Но пил. И этого уже было достаточно.
— Все в порядке, — ответил я, машинально отряхивая брюки.
Со стороны это наверняка выглядело довольно жалко. Взрослый человек, который пытается сделать вид, будто ничего особенного не случилось. Полицейский внимательно посмотрел сначала на меня, потом на лежащий рядом самокат.
— Вы употребляли алкоголь?
— Да. - Я никогда не любил ложь. Особенно тогда, когда она уже ничего не способна изменить. Поэтому ответ прозвучал легко. Не потому, что мне было все равно, а потому, что отрицать очевидное не имело никакого смысла. Меня попросили пройти проверку и я молча согласился.
Кажется, именно тогда до меня впервые дошло, насколько все серьезно. Даже не из-за возможного наказания. Просто в один момент я ясно понял: я сделал то, чего всегда старался избегать. Всегда говорил себе, что должен быть осторожнее, что мои поступки касаются не только меня самого. И все же допустил ошибку — глупую, ненужную, такую, которой могло не быть. Полицейские разговаривали спокойно, без грубости и повышенных тонов. И почему-то именно это давило сильнее всего. Иногда человеку не нужны обвинения со стороны. Достаточно момента, когда он сам начинает отчетливо понимать последствия собственного поступка.
Я почти не помню, как вернулся домой. В памяти остался лишь тихий щелчок дверного замка. Обычно квартира встречала меня долгожданной тишиной. После бесконечных перелетов, репетиций, съемок и концертов я научился ценить ее едва ли не больше всего. Но в тот вечер тишина ощущалась совсем иначе. Она не успокаивала — наоборот, становилась слишком громкой, оставляя меня наедине с собственными мыслями. Я так и остался стоять у двери, прислонившись к ней спиной. Свет включать не хотелось. В темноте было проще не смотреть себе в глаза.
Я понимал, что ничего непоправимого не произошло. Никто не пострадал, никто не оказался в опасности из-за меня. Но это не приносило облегчения. Дело было не в последствиях. Дело было в самом поступке. Я совершил ошибку, которой можно было избежать. И именно это не давало покоя.
На следующее утро телефон проснулся раньше меня. Едва открыв глаза, я услышал непрерывную вибрацию. Сообщения приходили одно за другим, перемешиваясь с пропущенными звонками и уведомлениями. Еще не разблокировав экран, я уже знал, что произошло.
Новости успели разлететься.
Мое имя мелькало в каждом втором заголовке. Одни писали о случившемся спокойно, другие старались сделать историю громче, чем она была на самом деле. Где-то путались детали, где-то появлялись домыслы. Интернет всегда жил по своим правилам: сначала скорость, потом правда. Но за всеми этими публикациями скрывался простой факт, который невозможно было оспорить. Я ошибся.
Телефон снова завибрировал. Намджун. Я долго смотрел на его имя, прежде чем ответить. Не потому, что не хотел разговаривать. Просто не знал, что сказать.
— Как ты? - Вопрос прозвучал спокойно, без лишних эмоций.
— Нормально. - Стоило произнести это вслух, как я сам понял, насколько неубедительно это звучит. На другом конце повисла короткая пауза.
— Нет, Юнги. Не нормально. - Я невольно прикрыл глаза. Он всегда умел замечать то, что другие предпочитали не видеть. — Ошибки совершают все. Главное — что ты будешь делать дальше. - Он не обвинял меня и не пытался читать нотации. Просто напомнил о самом главном.
Позже написал Хосок. Его сообщение было коротким, но таким привычным. "Поешь сегодня." Джин и Чимин прислали точно такие же сообщения и я невольно улыбнулся. Даже сейчас, когда вокруг поднимался такой шум, они оставались собой. Всегда находили способ проявить заботу в самых простых вещах. Чонгук тоже отправил всего одно предложение. "Если понадобится — звони." Тэхён — фотографию вечернего неба без единого слова. Я долго смотрел на переписку, но так и не нашел сил ответить.
Я уже собирался убрать телефон, когда взгляд случайно зацепился за одно имя. Джиын. Несколько непрочитанных сообщений.
На мгновение мне показалось, что это ошибка, что телефон снова показывает старые уведомления или я просто слишком устал, но сообщения были сегодняшними.
"Юнги, ответь, пожалуйста."
"Я видела новости. Где ты?"
"Пожалуйста, дай знать, что с тобой все в порядке."
Я долго смотрел на экран, не решаясь открыть переписку полностью. И только сейчас заметил пропущенные звонки. Первые несколько я действительно не увидел. Они утонули среди десятков других уведомлений — звонков от сотрудников компании, сообщений от мемберов, бесконечных новостей. Телефон не замолкал ни на минуту и ее имя просто потерялось в этом шуме. Остальные звонки были уже ночью. Я видел, как экран загорается. Видел ее имя, но каждый раз позволял телефону погаснуть самому. Не потому, что не хотел слышать ее голос. Скорее потому, что боялся услышать его именно сейчас.
Когда-то она была первым человеком, которому я звонил, если происходило что-то хорошее. И первым, кто узнавал, когда все шло не так. Потом между нами случилась жизнь. Тур, к которому я готовился несколько месяцев. Мой уход в армию. Новости, которые ударили слишком неожиданно. Я до сих пор не знал, сколько в той истории было ее собственного выбора, а сколько  чужих решений, принятых за нее. Тогда мне казалось, что это уже не имеет значения. Я был слишком зол, слишком обижен, слишком уставшим, чтобы попытаться понять.
Мы оба сказали друг другу вещи, которых не должны были говорить. Я сказал гораздо больше. Наверное, именно это вспоминалось чаще всего. Не сам разрыв. Не бессонные ночи после него. А собственные слова, брошенные сгоряча. Такие, которые невозможно забрать обратно, сколько бы времени ни прошло. После этого между нами осталась только тишина. Долгая. Неловкая. Почти привычная. И теперь эта тишина вдруг прервалась. Она писала, звонила, спрашивала, все ли со мной в порядке. После всего, что было. После всего, что я наговорил ей тогда. От этого становилось только тяжелее. Я был почти уверен, что если сейчас услышу ее голос, то не смогу произнести ни слова. Не потому, что мне нечего сказать. Наоборот, слишком многое следовало бы сказать. И начать пришлось бы с одного простого слова — Прости.
Телефон снова погас. Я осторожно положил его экраном вниз. Завтра, — подумал я тогда. Но завтра оказалось ничуть не легче.
В компании разговор тоже получился спокойным. Никто не пытался оправдать меня. Никто не говорил, что через неделю все забудется. Мы говорили только о том, что уже произошло и о последствиях, которые теперь неизбежно придется принять. Я и сам понимал это лучше остальных, ведь когда ты становишься публичным человеком, право на ошибку никуда не исчезает. Исчезает возможность сделать вид, что ее никто не заметит.
Когда пост с извинениями был опубликован, я еще долго смотрел на экран телефона. Потом заблокировал его и положил рядом, словно надеясь, что вместе с ним исчезнет и весь шум вокруг.
Но тишина так и не наступила. На следующий день после публикации на Weverse, СМИ словно разделились на два лагеря. Корейские — будто соревновались в том, кто из них громче осудит, иностранные — были осторожнее в формулировках. Но, под каждой статьей тысячи комментариев. Люди, которых я никогда не видел, говорили обо мне так уверенно, словно знают меня всю жизнь. И именно это оказывается самым тяжелым.
Я не пытался убедить кого-либо в том, что ни в чем не виноват. Не пытался переложить ответственность на обстоятельства или невезение. Я действительно допустил ошибку. Сел на самокат после алкоголя и этого уже достаточно, чтобы признать: так нельзя было делать. Но где-то глубоко внутри все равно рождается вопрос, от которого никак не получается избавиться. Почему? Почему кажется, что людям недостаточно самого факта ошибки? Будто они хотят, чтобы она стала чем-то большим. Будто одного осуждения мало и нужно обязательно растоптать, смешать с грязью, назначить виновного и не отпускать — держать мертвой хваткой до тех пор, пока не появится кто-то следующий.
Но, на моем месте мог оказаться почти любой. Любой человек хотя бы раз в жизни принимал плохое решение. Ошибался. Был беспечным. Просто большинству повезло, что их ошибка не стала новостью национального масштаба. Наверное, именно это и отличает обычного человека от меня. Мои ошибки никогда не принадлежат только мне. Они становятся достоянием всех.

Один случай. Одно неверно принятое решение. Одно неосторожно брошенное слово.
Наша жизнь может измениться за одно мгновение. Повернуть ее в обратное направление, когда кажется, что выхода нет совершенно. И ты никогда не можешь предугадать, когда наступит этот самый момент. А он — словно наказание — происходит тогда, когда ты его совсем не ждешь. Когда мир вокруг тебя слишком спокоен, как море перед бурей. Уловить эту секунду бывает так сложно. Зато она потом напоминает о себе постоянно, как бы ты не хотел об этом забыть.
Телефон в руках и экран сияет ярко. Картинка на нем меняется одна за одной.
По телевизору также транслируются новости с места происшествия.
И все, что я могу — пялиться в экран, разглядывая до боли знакомое лицо, измученное от бесконечно прожитых дней в напряжении и бесконечных раздумьях. Усталый взгляд подолгу не задерживается ни на ком. Смотрит почти что в пол, куда-то в пустоту, будто только там для него сейчас единственное было спасение от всего мира.
Миллионы прикованных к нему глаз, даже если они были по ту сторону экрана. Все, как давящая петля на шее. Сейчас он совершенно не был похож на человека, который в своих песнях посылал хейтеров и делился своими мыслями и пережитыми событиями.
Он был….опустошен.
Слова извинений отчетливо слышны, заглушая весь прочий шум. Вспышки камер, комментатор новостей, голоса людей и журналистов, секьюрити и полиции — все отошло на задний план, как ненужное сопровождение происходящего на экране.
— Юнги….
В руках крепко сжимается телефон. Я прикусываю собственные губы, не отрывая своего внимания с одного единственного человека. Кажется, что все это зашло слишком далеко.
Я не пытаюсь полностью оправдать его действия. Думаю, он и сам прекрасно осознает, что даже небольшая ошибка все равно является ошибкой. Но разве стоит ли она того, чтобы с таким размахом освещать ее? Стоит ли все этого того, насколько молодой человек был сейчас подавлен?
За эти несколько дней мне даже не нужно смотреть в экран мобильного телефона, чтобы нажать на несколько кнопок и открыть переписку с ним. Прочитано. Он все видит, все читает. Но молчит.
“Юнги…”
“Ответь мне”
“Пожалуйста”
“Просто дай знать, как ты”
Ответа сейчас не будет. Новости лайв, из полицейского участка. Мне нужно лишь ждать, когда все это закончится и он выйдет оттуда, возьмет в руки телефон и увидит мои сообщения.

А ведь все до этого было таким мирным и спокойным. Кто бы мог предположить, что затишье продлится всего-то несколько месяцев, пока не ударит сильнее раскатов грома.

Выпуск нового альбома пришелся на февраль. Впереди меня ждали грандиозные планы — масштабное турне по странам Азии, Европы и даже Северной Америки. Несмотря на свою длительную карьеру, это было первое настолько крупное событие в моей жизни. И я ставила перед собой, казалось, порой невообразимые цели. Мне хотелось, чтобы все прошло идеально, чтобы не было неурядиц и проблем, чтобы мои фанаты наслаждались каждым моментом этих трехчасовых концертов. Три часа — это и правда много для того, чтобы исполнить песни из своего репертуара за пятнадцать лет своей карьеры. Как и не вошедшие в альбомы хиты. Я предвкушала встречи со своими старыми знакомыми и людьми, с которыми успела написать песни для своего нового и старых альбомов. Не все. Не все могли приехать на концерты, за тридевять земель от родного Сеула. Но каждая встреча должна была стать маленьким приятным сюрпризом для публики.
New Jeans и LE SSERAFIM были одними из тех молодых групп, которые я пригласила для участия на разогреве. Через подобные союзы артистов можно помочь им захватить сердца поклонников своими песнями. Музыкальная индустрия сурова, но я никогда не хотела забывать о простых человеческих качествах. Дружба в музыке — важный момент, сближающий нас не только друг с другом, но и с нашими фанатами. Показать, что мы такие же простые люди, “братья и сестры”, “милые и дружелюбные соседи”. Соединять сердца и души. Становиться ближе, несмотря на все эти расстояния, которыми нас ограничивает индустрия.
Даже Бо Гом был одной из приглашенных звезд на моем концерте еще в Сеуле. Дорогой друг, с которым мы делили счастливые моменты. А потом встречались на съемочной площадке, чтобы отснять сцены новых дорам. Человек, с которым приятно находиться в кадре и вне его.

Было бы здорово пригласить и его. Человека, с которым меня однажды свела такая же музыкальная коллаборация. Человек, с которым мне было легко говорить обо всем и ни о чем. С которым не было трудностей, конфликтов в рабочей области. С которым даже молчание было чем-то особенным, сокровенным. Тем, что могло быть только между нами.
Юнги.
Однажды мы обещали посетить концерты друг друга и спеть вместе написанные ранее песни. Фанаты давно ждут наши лайф выступления. Записи с наших передач уже взорвали социальные сети, но всегда поклонникам хотелось большего. Увидеть нас двоих на сцене, исполняющих “Eight” и “People pt.2”.
К сожалению, каждый раз, когда я подумывала написать ему на этот счет, меня что-то останавливало. Внутри словно срабатывал некий невидимый блок, заставляющий вспоминать то, чего не нужно было. А именно, причины нашего разрыва. Да, ведь мы когда-то были вместе. Широкая публика до сих пор не знает об этом, это была наша тайна — только на двоих. Однако от того было иногда тоже непросто. Нельзя было поделиться чем-то таким, чтобы оно потом не вылилось на страницы желтой прессы, чтобы оно не стало достоянием всей страны. Даже без этого мы столкнулись с проблемами. Именно они воздвигли пропасть между нами. А потом… несколько брошенных в момент ссоры слов, которые никогда бы не сказал друг другу, если бы не обстоятельства. Слова могут ранить куда сильнее физической боли. Уж кому, как не нам, артистам, знать это.
Непрофессионально мое поведение сейчас. Вздыхаю, покачивая головой и не веря тому, что снова вспоминаю это, поддаюсь эмоциям. Прежние чувства путаются в голове, мешая думать здраво.
Были и другие препятствия сейчас. У него служба. Пусть и не в части, альтернативная служба позволяет находиться в городе, среди людей. Но он не сможет. У него есть обязательства.
И я понимала это. И снова пролистывала его имя в мессенджере.

Март начался бурно. Многочисленные перелеты. Смена часовых поясов. Усталость. Я едва не слегла с простудой, но ради фанатов сделала все возможное, чтобы оправдать их ожидание и выступить для них. Мне всегда больно осознавать, что я могу подвести людей, потративших на меня свое время и средства, жаждущих увидеть меня и услышать песни, которые помогают им разобраться в себе, спасают от грусти и тоски даже в самые трудные времена.
Одна страна менялась другой. День-два отдыха, прежде чем снова выйти на сцену и отдать всю себя для тысячи зрителей. Каждый регион встречал с теплом и любовью. Множество голосов, исполняющие мои композиции в унисон со мной. Разве может быть другое счастье для артиста, когда его творчество встречают с таким глубоким чувством и уважением.
Свет софитов. Сотни плакатов и лайтстиков. Овации. Улыбки. Фейерверки и яркие огни.
Мы делились эмоциями друг с другом. И это создавало свою особую атмосферу.

Иногда, в моменты исполнения “Eight”, я ловила себя на мысли, что все так же едва устало, но с теплом и радостью, пела первую строчку песни. Как и тогда, в студии Юнги. Как и тогда, когда случайно задавала ему этот вопрос в конце дня нашей работы. Когда мысленно задавала этот вопрос ему в те дни, когда мы были вместе. Эта песня занимает особенное место в моей памяти. И не только потому, что скрыто было за ней, за каждой написанной строчкой. Не только потому, что он связывал меня с моей жизнью и людьми, которые мне были дороги. Но и потому что он был ее частью. Не как продюсер. Как нечто большее.
Стоило подойти к финалу этой композиции, зал наполнялся аплодисментами. Лицо сразу же озарялось улыбкой. Потому что все воспоминания огромной волной окутывали меня с ног до головы. Приятные, теплые воспоминания обо всем, что связано было с этой песней. С ноткой горечи от того, что многое из этого уже не вернуть. Можно лишь идти вперед и на каждый вопрос “Are you happy now?” отвечать самому себе “Да, я счастлива!”
Несмотря ни на что.

Последний концерт. Последняя волна эмоций и любви фанатов. Совсем скоро нужно было возвращаться в Сеул. Честно говоря, мне не хотелось отпускать это волнительное чувство. И все же, отдых — то, что было так необходимо. Туры выматывают. Шесть месяцев пролетели, словно одно мгновение, оставляя за собой невидимую тяжесть, которую ощущаешь только в самом конце, когда можно всему поставить точку.
Родной город. Привычный и уютный. Насладиться отдыхом удалось не сразу. Буквально на следующий день после прилета, нужно было посетить торжественное мероприятие, устроенное компанией, чтобы отметить окончание моего турне, поблагодарить всех сотрудников за оказанную помощь и поддержку в таком нелегком деле. Это был не только мой праздник, но и их. Артист высокого уровня не способен справиться в одиночку, налаживать многочисленные контакты, улаживать возникающие проблемы…Тут можно только пальцы бесконечно загибать, какая колоссальная работа стоит за одним концертом. А что говорить о шестимесячном турне?
Мы все устали, но оно того стоило. Каждый вложил в эту работу частичку себя.
И я была благодарна этим людям за их труд и отдачу своему ремеслу.
Чон Сок тоже пришел поздравить нас. Огромный букет едва умещался в моих руках вместе с остальными. Мы разговаривали. Обсуждали не только прошедший тур, но и прошлое. Для окружающих — журналистов, компаний -  мы были сейчас парой. Счастливые взгляды, мягкие прикосновения, теплые улыбки, совместные фотографии — мы должны были придерживаться принятым решениям. Его и моя компания пришли к тому, что наши отношения должны быть оглашены для общественности. Именно тогда, когда мы еще были в отношениях с Юнги. Честно сказать, вся эта ситуация была настолько запутанной, а играть в эту игру нам приходится до сих пор.
Нечестно. Ни по отношению ко мне, ни к Юнги или Чон Соку.

Наша индустрия сурова. И очень часто именно внутренние решения компаний ставят нам ультиматумы. Чон Сок тоже был моим давним приятелем. Теплые, дружеские отношения. А ведь мы не сразу поладили. Будучи юными ведущими шоу, мы даже соперничали. Хотели показать, что каждый из нас достоин большего и умеет делать дело лучше. Он был порой высокомерным, а я — назойливой. Лишь спустя время мы поладили и были неразрывными друзьями на протяжении десяти лет. Это не последний человек в моей жизни, не незначительное знакомство, не тот, кого я могу бросить или забыть по щелчку пальца. И, быть может, с моей стороны тоже была некая влюбленность в этого человека, ровно до тех пор, пока мы не стали работать с Юнги над песней. Здесь тоже, не сразу, но достаточно легко выстраивались наши границы. Они стирались с каждой новой встречей. И я ощущала что-то, что выходило за рамки простой работы, за рамки простой дружбы. Если бы не было этих чувств, мы бы не были вместе на протяжении двух лет.
А как итог… все сломалось. В тот момент, когда директора решали, что делать, именно Чон Сок казался им идеальной кандидатурой для освещения моих отношений. Это подмечали все: СМИ, наши друзья, фанаты строили свои бесконечные теории и пытались выяснить все самостоятельно, еще до официального оповещения, пересматривая многочисленные интервью и вылавливая брошенные фразы в адрес друг друга. Все потому, что наша связь Юнги никогда не освещалась настолько открыто. А те, кто знал, не могли ли повлиять так сильно.
Вспоминая все это, становилось даже грустно. Вместо того, чтобы ломать стереотипы и рушить устоялые стандарты, мы…подстроились под них. Все мы. Выбрали это “спокойное” течение вместо “бушующих” волн, которые хочется покорить вопреки всему.
Вот только мы все равно, зная об этом, наговорили друг другу того, чего не должны были. Вели себя не так, как люди, которые хотят сохранить отношения, а как те, которые с радостью сломают все, что выстраивалось. Дружба — по крайней мере это мы попытались сохранить, встречаясь на торжественных мероприятиях, улыбаясь друг другу, словно ничего не было. Приходя на различные шоу и вспоминая время сотрудничества и работы над совместными композициями. Со временем немного отпустило, как мне кажется. Или только кажется. Мы должны вести себя профессионально. Мы не единственные люди на свете, кто разрывает отношения, при этом сохраняя связь.

Так или иначе, вечер в честь прошедшего турне протекал гладко, ведь так и должно быть…

…Зато следующий день встретил меня неприятными известиями. Весь интернет и СМИ были подняты на уши последними событиями. Читая заголовки статей и газет, я не могла поверить в случившееся — Юнги упал с самоката в нетрезвом состоянии.
Как гром среди ясного неба. Человек с такой безупречной репутацией сейчас был персоной номер один для мирового общества. Его обсуждали все, кому не лень. Вскочив со своей кровати, я не могла выпустить телефон из рук, читая заголовок за заголовком. Разделились все: кто осуждал его за такой проступок и кто старался оправдать его.
Законодательство нашей страны сурово по отношению к таким правонарушениям. И с годами все только усложнялось. Даже незначительное наличие алкоголя в крови могло грозить огромными штрафами, лишением прав от нескольких лет до пожизненного, не говоря уже о реальном тюремном заключении. В тот момент мне казалось, что я перебрала все возможные варианты развития этих событий.
Впервые за долгое время мои пальцы быстро отыскали среди множества контактов того, о ком мое сердце волновалось больше всего.
Мин Юнги.
Высветилось поле для сообщения. Начать хотя бы с него.
Одно короткое послание. Потом еще одно.
Мне хотелось позвонить ему, услышать его голос, чтобы понять, как он чувствует себя. Он так не любит этой назойливости, этой чрезмерной опеки и беспокойства за себя. Всегда пытается скрывать настоящего себя за непроницаемой и холодной маской спокойствия. Будто он может выдержать все сам, без посторонней помощи. Я знаю его. Знаю то, через что мы прошли. И, быть может, он не захочет делиться со мной всем. Только я пойму. Услышав его голос, его паузы и секунды промедления, я все пойму.
Но гудок идет за гудком. А потом — звонок обрывается. Время ожидания закончилось, так и не достигнув конечной цели — дозвониться.
Еще одна попытка. И еще. Я сбилась со счета, сколько их было, как и коротких посланий в сообщениях.
Ответа нет.

Я не хотела наседать, но и ждала хоть какого-то ответа от него. Мне казалось, что он нарочно игнорирует меня. Я…злилась на него. И лишь потом, спустя несколько минут, утешала себя мыслью о том, что у него есть заботы и помимо меня. Это нешуточное дело требовало немедленных действий. Разговоры с компанией, сотрудничество с полицией, адвокатами. Нужно хоть немного потушить этот разгорающийся со скоростью света пожар. Знаю, что нужно время.
Но каждое гневное сообщение от нетизенов и злых языков не давало мне спать спокойно.
“Он провинился! Как он мог?”
“Он не достоин быть частью BTS…он разочаровал меня”
“Он же мог убить кого-то!? Пусть накажут!”
“Уход из группы — это малое, что он может сделать. Ему место в тюрьме!”
Спокойно читать это было невозможно. Наше общество слишком жестоко к любому проступку, даже если он не доказан, а стал слухом, разлетающимся по округе. Кому это удобно, обязательно подхватит это и раздует из мухи слона. Кто-то видел в этом конспирацию: попытку замять дела с Первой Леди и ее мужем, все их махинации на посту президента и так далее.
Скольких уже из нашей индустрии погубили подобные высказывания? Гонения, ложные сведения, угрозы… Случаев печальных было множество. И никто не заслужил этого.
Я лишь хотела узнать, что с Юнги все было хорошо, что он даже думать не смеет в таком направлении. Я хочу поддержать его, как могу, даже если он будет противиться и закрываться за привычной фразой “Всё хорошо”.
Но каждый раз мои сообщения и звонки оставались без ответа.

Почти каждый день я отправляла ему сообщение. Два или три — этого было достаточно, чтобы понять, что он снова не ответит.
“Ты как?”
“Я волнуюсь”
“Давай поговорим”
Одна попытка позвонить. Но трубку по ту сторону так никто и не поднимал. Вздох нарушал тишину комнаты. Взгляд в окно на бушующую жизнь на улицах Сеула. Эти люди знают, следят за событиями, но все еще продолжают жить спокойной жизнью, которую они себе построили, совершенно не догадываясь о том, какие мысли бушуют в голове человека, за жизнью которого они следят. Какие чувства переполняют меня, встречая каждый новый день отсутствием ответов от него.
Волнение. Тоска.
Но без чрезмерного давления в его сторону.
Ровно до того дня, пока он не принес публичные извинения в новостях.

Дни после публикации извинений слились в один длинный, вязкий промежуток времени. Я продолжал ходить на службу, просыпался по будильнику, выходил из дома, возвращался вечером. Самое странное происходило утром. Я открывал дверь, выходил из дома и понимал, что мир не изменился. Люди все так же спешили на работу,кто-то пил кофе на ходу, кто-то разговаривал по телефону, кто-то смеялся. А потом я открывал интернет и создавалось ощущение, будто весь мир остановился только ради одной моей ошибки. Эти две реальности никак не хотели складываться вместе.
Со стороны моя жизнь почти не изменилась. Изменилось только одно — вместе со мной каждый день просыпалась новость обо мне. Каждое утро начиналось одинаково. Очередной заголовок. Очередная статья. Очередной человек, уверенный, что знает обо мне абсолютно все. Я перестал открывать новости уже через пару дней. Сначала говорил себе, что просто не хочу лишний раз расстраиваться. Потом понял, что дело не в этом. Это было бессмысленно. История давно перестала принадлежать мне, она стала пищей: для новостей, для обсуждений, для людей, которым всегда нужен новый повод, чтобы говорить.
Одной статьи недостаточно, за ней появляется вторая, потом десятая — сотни заголовков, каждый громче предыдущего, каждый словно соревнуется в том, кто придумает более страшное слово. И они рвут. Рвут тебя на части, не представляя — да и не желая знать, что чувствует человек, который попал в их цепкие лапы. Они хотят больше крови. Фонтан из брызг крови, чтобы всё вокруг было залито ей. Моей кровью. Но крови всегда оказывается мало. Им нужен монстр. Они не ищут правду. Правда слишком скучна. Она не собирает просмотры. Не вызывает ярости в комментариях. Не заставляет людей пересылать ссылки друг другу.
Я слишком хорошо знал правила этой игры. Наверное, именно в такие моменты начинаешь особенно ясно понимать, что такое медиа. Они похожи на стаю стервятников, которая часами кружит высоко в небе, терпеливо ожидая, когда кто-нибудь оступится. Им неважно, насколько серьезной была ошибка. Неважно, пострадал ли кто-то на самом деле. Достаточно самого факта. Достаточно одного неверного шага, чтобы десятки камер и микрофонов одновременно развернулись в твою сторону. Нет, я не пытался снять с себя ответственность. Не собирался убеждать себя и всех вокруг, что поступил правильно. Но внутри все равно жило какое-то почти детское чувство несправедливости. Я ведь просто упал. Никого не сбил, ни в кого не врезался, не оставил после себя чью-то сломанную жизнь, не искал оправданий и не пытался скрыться. И все же складывалось ощущение, будто людям этого было мало. Будто само падение их почти не интересовало. Им хотелось увидеть, как падаю уже я сам. Не с самоката. Как человек.
Каждый новый заголовок становился громче предыдущего. Каждая статья будто старалась выжать из этой истории еще немного, разобрать ее на мельчайшие детали, разорвать на куски, а потом еще и каждый из этих кусков превратить в отдельную новость. Иногда мне казалось, что они рвут не историю. Они рвут человека. До последнего волокна. Я давно живу под прицелом камер, чтобы удивляться подобному. Всегда понимал, что популярность — это не только любовь, но и постоянная готовность оказаться под самым ярким светом, когда совершаешь ошибку. Но понимать — не значит перестать чувствовать. Больше всего поражало даже не количество журналистов. А то, с какой жадностью они искали новую деталь. Любой взгляд, любое фото, случайного прохожего, слова человека, который видел меня всего несколько секунд, — все это превращалось в материал. Казалось, если сегодня нечего написать, завтра они найдут что-нибудь еще. А если не найдут — придумают то, что снова заставит людей говорить.
Почему людям так мало самой ошибки? Почему они всегда хотят увидеть человека окончательно уничтоженным? Будто недостаточно сказать: "Он поступил неправильно". Обязательно нужно добавить: "Он всегда был таким". Будто одного неверного решения хватает, чтобы перечеркнуть годы. Музыку. Работу. Все хорошее, что ты когда-либо сделал. В голове был только один нескончаемый шум. Что бы я ни сказал — они вывернут. Что бы я ни сделал — окажется недостаточно. Эта мысль возвращалась снова и снова. Наверное, именно это оказалось самым болезненным. Не наказание. Не штраф. Не общественное осуждение. А осознание того, что для кого-то ты давно перестал быть человеком. Ты стал историей с высоким рейтингом, которую читают мои родители. Брат. Мемберы. Люди, которые знают меня не как артиста, а просто как сына, как брата, как друга. Они не заслужили вместе со мной проживать этот бесконечный суд, который устроила совершенно посторонняя толпа. И пока она приносит просмотры, ее будут смаковать снова и снова, словно хищники, которые не уходят, пока не обглодают добычу до костей.
Я понимал, что это лишь моя эмоция, рожденная усталостью и чувством вины. Возможно, со стороны все выглядело иначе. Возможно, журналисты просто делали свою работу. Но в те дни мне казалось именно так.
Мне звонили мемберы. Не каждый день. Иногда просто молчали несколько секунд, иногда говорили совсем о другом, будто специально не желая возвращать меня к этой теме. Наверное, именно за это я и люблю их. Они всегда чувствуют момент, когда человеку нужна не жалость, а возможность хоть ненадолго вспомнить, что жизнь не состоит из одних заголовков. Больше всего я боялся не наказания. С ним все было понятно. Больше всего я боялся разочаровать людей, которые столько лет были рядом. Тех, кто верил мне, кто рос вместе с моей музыкой. Я знал, что часть из них уйдет, кто-то останется. Это неизбежно.
Когда в компании сказали, что мне придется выйти к журналистам лично, я молча кивнул. Я понимал, что так будет правильно.
Если уже признавать ошибку, то до конца. Но стоило представить десятки камер, направленных в лицо, как внутри все сжималось. Я прекрасно знал, что большинство из них придут не за моими словами. Извинения были нужны далеко не всем.
Я знал, что камеры будут искать не человека. Они будут искать кадр. Дрожащие руки. Опущенный взгляд. Любую эмоцию, которую потом можно вырезать, замедлить, подписать крупным шрифтом и снова пустить по кругу. Я уже видел эти снимки еще до того, как они были сделаны. Меня пугала не сама встреча с журналистами. Меня пугало то, что после неё ничего не закончится. Потому что тем, кто привык жить чужими падениями, всегда мало одного извинения. Им нужен не ответ. Им нужна бесконечная история, которую можно продавать снова и снова.
Каждый день до публичного появления перед прессой казался ожиданием неизбежного. Я сидел в темной квартире, слушая тишину. Иногда я включал музыку, но через несколько минут выключал её. Даже любимые композиции казались чужими. Утро наступило слишком быстро. Кажется, я вовсе не спал. Лишь иногда проваливался в короткую, беспокойную дрему, из которой выдергивал любой звук: вибрация телефона, проезжающая под окнами машина, собственное сердцебиение. В какой-то момент я перестал смотреть на часы. Время сегодня ничего не значило. Оно всё равно вело меня только в одно место. Я долго сидел на краю кровати, опустив локти на колени. За окном жил обычный Сеул.
На столе лежала аккуратно сложенная одежда. Самая простая. Без попыток выглядеть лучше. Без желания что-либо скрыть за дорогими вещами или привычным образом артиста. Сегодня я не хотел быть AgustD. Не хотел быть Suga из BTS. Не хотел быть Мин Юнги — человеком, которого обсуждает весь интернет. Я хотел быть просто человеком, совершившим ошибку. Я был человеком, которому очень страшно от того, что ему могут не простить. Телефон завибрировал. Сообщение от компании. Короткое. Время выезда. Кажется, я смотрел на экран, не мигая до тех пор, пока он сам не погас. Почти сразу телефон завибрировал снова. На этот раз кто-то из мемберов. Я не открыл. Не потому, что не хотел читать. Наоборот. Я слишком хорошо представлял, что там написано. "Поешь." "Мы рядом." "Не думай обо всём этом." Они всегда были рядом. Даже тогда, когда между нами были тысячи километров. Даже когда каждый проходил собственные испытания. И именно поэтому мне было так тяжело. Я чувствовал, что подвёл не только себя.
Перед выходом задержался у зеркала. Лицо выглядело чужим, уставшие глаза, осунувшиеся черты. Несколько бессонных ночей подряд способны состарить человека сильнее, чем годы. Я не пытался улыбнуться. Сегодня улыбка выглядела бы ложью. Машина уже ждала у здания, дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Никто внутри не разговаривал. Менеджер лишь коротко кивнул, словно спрашивая: "Готов?" Нет. Конечно, нет. Но иногда готовность ничего не меняет. Автомобиль тронулся.
С каждым перекрестком, с каждым светофором, с каждым знакомым кварталом внутри словно затягивался узел. Хотелось попросить остановиться. Развернуться. Исчезнуть хотя бы на один день. На одну неделю. На месяц. Но невозможно скрыться от собственного имени. Чем ближе мы подъезжали, тем чаще вдоль дороги появлялись люди с длинными объективами. Некоторые уже стояли у входа. Другие переговаривались между собой, проверяя камеры. Они оживлялись, замечая каждую подъезжающую машину.
Работа. Для них это была всего лишь работа. И всё же в тот момент я не мог перестать думать, насколько по-разному мы проживаем этот день. Для кого-то это будет удачный кадр, для кого-то — громкий материал, для кого-то — ещё несколько миллионов просмотров. А для меня... Возможно, один из самых тяжёлых дней за всю жизнь. Машина остановилась. За затемнённым стеклом уже вспыхивали первые вспышки камер. Даже не видя лиц, я слышал этот гул. Десятки голосов, сливающихся в один. Моё имя звучало снова и снова. Кто-то уже выкрикивал вопросы, прекрасно понимая, что ответа не последует. Я закрыл глаза всего на мгновение. Глубокий вдох. Не для того, чтобы успокоиться. Для того, чтобы просто выйти. Потому что иногда единственное, что остаётся человеку, — сделать шаг навстречу тому, чего он боится больше всего.
Дальнейшие события прошли для меня как в тумане. Я будто был роботом, автоматически кланялся, извинялся, поднимал голову, снова кланялся. В какой-то момент я перестал различать лица перед собой. Они слились в одно большое размытое пятно из камер, микрофонов и вспышек.
Щелчок.
Щелчок.
Щелчок.
Казалось, даже если закрыть глаза, я всё равно буду слышать этот звук. Вспышки ослепляли. Я не понимал, сколько времени прошло. Минута? Пять? Десять? Всё ощущалось одинаково вязким, словно кто-то погрузил меня под воду, где слова доходят с опозданием, а движения становятся медленными и чужими.
Я произносил заученные фразы, но почти не слышал собственного голоса. Только сердце. Оно стучало так громко, что заглушало всё вокруг.
На мгновение мне показалось, что если сейчас поднять взгляд чуть выше объективов, то я увижу обычное небо. То самое, под которым ещё недавно писал музыку, смеялся с мемберами, спорил в студии о звучании очередного трека.
Но между мной и небом стояли камеры. Десятки камер. Их чёрные объективы смотрели прямо в лицо, словно пытались разглядеть не человека, а трещину. Любую слабость. Любую эмоцию, которую можно будет вырезать из контекста, увеличить, замедлить и снова показать миру.
Я понимал, что уже завтра эти несколько минут превратятся в сотни статей.
"Почему он выглядел именно так?"
"Почему сделал паузу?"
"Почему опустил глаза?"
Даже молчание станет предметом обсуждений. Даже дыхание.
Когда всё закончилось, кто-то едва заметно коснулся моего локтя, давая понять, что можно уходить. Я развернулся. И почему-то именно в этот момент почувствовал настоящую тяжесть. Не тогда, когда выходил. Не тогда, когда говорил. А сейчас. Будто всё это время организм просто запрещал себе чувствовать. Дверь автомобиля закрылась с глухим щелчком. И наступила тишина. Такая непривычная после непрерывного гула голосов, что сначала в ушах продолжало звенеть. Никто не произнёс ни слова. Менеджер смотрел вперёд. Водитель медленно вывел машину в поток. Город жил своей жизнью. На соседнем тротуаре школьники смеялись над чем-то, показывая друг другу экран телефона. Пожилой мужчина нёс пакет с продуктами. Молодая пара переходила дорогу, держась за руки. Я смотрел в окно и думал о том, насколько странно устроен мир.
Для миллионов людей этот день был обычным. Для меня — рубежом. Я не знал, станет ли после сегодняшнего легче. Не знал, простят ли. Не знал, перестанут ли писать. Но впервые за долгое время появилась одна простая мысль. Я больше ничего не могу изменить. Все уже осталось позади. Теперь мне остаётся только прожить всё, что будет после. Не стать заголовком. Не спорить с каждым новым обвинением. Не пытаться перекричать шум. А однажды снова вернуться туда, где слова рождаются не для оправданий, а для музыки. Потому что именно музыка всегда была единственным местом, где я мог говорить честно. И, возможно, единственным местом, где меня когда-нибудь снова услышат.
Дом встретил меня той же тишиной, что и несколько последних недель. Я закрыл за собой дверь и впервые за весь день позволил себе опереться о стену. Медленно съехал вниз, так и не снимая обуви. Будто силы закончились не там, перед десятками камер, а только сейчас, когда вокруг наконец никого не осталось. Никто больше не смотрел. Не оценивал. Не ждал правильных слов. Я остался один.
Тихо.
Телефон завибрировал — очередное уведомление. Я даже не посмотрел. Вместо этого открыл список контактов. Сам не понимая зачем. Палец медленно скользил вниз, пока не остановился. Джиын. Я смотрел на её имя так долго, словно никогда раньше его не видел. Позвонить. Всего одно касание экрана. Так просто. И одновременно невозможно. Что я вообще мог ей сказать? Что мне тяжело? Она и без этого знала, как выглядит человек, которому тяжело. Прости? За что именно? За сегодняшний день? За то, что произошло между нами задолго до него? За все слова, которые мы так и не сказали друг другу? Я усмехнулся. Горько.
Когда-то именно ей я звонил первым после любого сложного дня. Неважно, возвращался ли я из студии под утро или заканчивал бесконечные съёмки. Она никогда не спрашивала, что случилось. Она всегда говорила одно и то же: — Ты уже ел? И почему-то от этих трёх слов становилось легче.
Память, словно назло, вытащила момент, который я столько времени пытался не вспоминать.
Зима. Кажется, это был конец декабря. Снег в Сеуле выпадал редко и почти сразу превращался в грязную кашу, но в тот вечер город неожиданно побелел. Мы сбежали. Без охраны. Без менеджеров. Без расписаний. Она натянула шапку почти до самых глаз, смешно натягивая её ещё ниже каждый раз, когда мимо проходили люди.
— Ты выглядишь подозрительно, — рассмеялся я.
— А ты выглядишь как человек, который слишком много ворчит.
— Потому что холодно.
— Неправда. Ты просто старый.
Я возмутился так искренне, что она расхохоталась ещё громче. Этот смех... Я до сих пор мог услышать его так отчётливо, словно он только что прозвучал где-то в соседней комнате.
Мы купили горячие рыбные пирожки в маленьком уличном киоске и долго бродили по почти пустым улицам. Она всё время пыталась согреть руки о бумажный стаканчик с кофе, хотя сама же говорила, что не любит обжигающе горячие напитки. В какой-то момент Джиын остановилась. Посмотрела на медленно падающий снег. И совсем тихо сказала: — Знаешь... Мне нравится, что рядом с тобой можно просто молчать.
Я тогда ничего не ответил. Только осторожно переплёл наши пальцы. Потому что иногда слова действительно были лишними.
Воспоминание исчезло так же внезапно, как появилось. Я снова оказался в пустой квартире, с телефоном в руке. Её имя всё ещё светилось на экране. Большой палец завис над кнопкой вызова. Одно движение. И я снова услышу её голос. Но вместе с этим я рискую снова втянуть её в историю, из которой она с таким трудом сумела выбраться. После нашего расставания её жизнь наконец начала становиться спокойнее. Без бесконечных слухов. Без охоты за каждым взглядом, каждым совпадением, каждой фотографией. Им и без того было что обсудить. А если она ответит сейчас... Завтра это может стать ещё одной новостью. Заблокировал экран.
Телефон лёг на диван рядом со мной.
— Не сегодня... — едва слышно произнёс я в пустоту.
Наверное, впервые в жизни мне хотелось услышать именно её голос. И именно поэтому я не позволил себе позвонить.
Телефон так и остался лежать рядом. Я откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. В квартире стояла такая тишина, что было слышно, как где-то на кухне мерно тикают часы. Секунда. Ещё одна. И ещё. Пожалуй, впервые за весь день мне удалось перестать думать. Ненадолго. Громкий звук дверного звонка заставил меня вздрогнуть всем телом. Я открыл глаза так резко, словно меня выдернули из сна. Кто вообще мог прийти? Менеджер всегда предупреждал заранее. Мемберы не приезжали без звонка. Родители тоже. Звонок повторился. Я нахмурился и медленно поднялся с дивана. Ноги всё ещё казались тяжёлыми, будто несли чужое тело. По привычке я подошёл не к двери, а к настенной панели видеодомофона. Палец коснулся экрана. Изображение появилось почти сразу. И мир словно замер.
Я даже не сразу понял, что вижу. Несколько секунд просто смотрел. Не моргая. Не дыша. Джиын.
Она стояла по ту сторону двери, спрятавшись под тёмной кепкой и в свободной куртке, словно пыталась раствориться среди вечерних теней. Волосы были собраны небрежно, несколько прядей выбились наружу, а в руках она крепко держала бумажный пакет из круглосуточного магазина. Самый обычный пакет. Просто пакет. Словно она приехала не спасать чей-то мир, а всего лишь зашла по дороге домой. Я несколько раз моргнул. Картинка не исчезла. Наверное, мозг просто отказывался принимать происходящее.
Ещё полчаса назад я убеждал себя, что не имею права даже набрать её номер. А теперь она стояла этажом ниже. Сама. Звонок раздался снова. На этот раз длиннее. Будто она сомневалась, дома ли я. И только тогда я заметил одну деталь. Она не смотрела в камеру. Она смотрела вниз. Нервно теребила ручку бумажного пакета, время от времени закусывая губу — совсем как раньше, когда волновалась и пыталась этого не показывать. Я знал этот жест слишком хорошо. Сколько раз видел его в студии, когда она приходила с новой идеей и делала вид, что ей совершенно всё равно, понравится она мне или нет. Сколько раз смеялся над этим, осторожно убирая её пальцы от несчастной бумажной чашки с чаем, которую она собиралась смять до состояния комка. Тогда она неизменно улыбалась.
Сейчас не улыбалась. Я видел только усталость. И что-то ещё. То ли тревогу. То ли решимость. В груди болезненно сжалось. Она ведь должна была быть сейчас где угодно. Дома. В студии. На съёмках. Рядом с людьми, которые не превратят каждое её движение в повод для очередной статьи. Но вместо этого она стояла у моего дома. После всего. После наших ссор. После громкого расставания. После месяцев молчания. После дня, когда половина страны обсуждала меня громче, чем собственные новости.
— Что ты здесь делаешь? — почти беззвучно сорвалось с губ.
Конечно, она не могла услышать. Я всё ещё продолжал смотреть на экран. И вдруг Джиын подняла голову. Не в объектив.
Будто почувствовала. Словно знала, что именно сейчас я стою напротив и никак не могу заставить себя нажать одну-единственную кнопку. Палец завис над сенсорной панелью. Открыть. Всего одно касание. Одно решение, способное снова перевернуть всё с ног на голову. Я глубоко вдохнул и открыл дверь.